Найдите скелет в шкафу: Зачем нам Хеллоуин в XXI веке

Кто-то нарисует у себя на лице кошачьи усы и наденет на голову обруч-ушки, кто-то выберет зубы вампира и закутается в плащ до пят. Кто-то заляпает красной краской рубашку, а кто-то придет на вечеринку в костюме ку-клукс-клана. Никакой культурной цензуры, поразительное разнообразие сюжетов, костюмы из «Seta Decor», секонда или собственного шкафа (потому что еще недавно ты носил ТАКОЕ в повседневной жизни), парики, слетающие с головы при сильном порыве ветра, «страшні знижки» в торгово-развлекательных центрах. Таков он — известный и близкий нам Хеллоуин. Но что, если говорить о сущности самого праздника? И если заметить, например, что в ночь, когда люди отказываются от своего облика, сами того не понимая, они максимально воплощаются как раз в эту, сугубо человеческую оболочку.

 

Хеллоуин принято ассоциировать с современной массовой, в частности американской, культурой. Но естественно, нам придется вспомнить об истоках и перепрыгнуть в X век. Самайн — так назывался кельтский языческий праздник, приуроченный к концу лета. День у кельтов начинался и заканчивался с закатом солнца: доминирование темного, неведомого и потустороннего логично выстраивается в мифологической иерархии народов Британских островов. Таким образом, помимо, согласимся, довольно банального чествования природы, которая одарила народ щедрым урожаем, кельты с пиететом отмечали приход темной и холодной поры года. В этот день приоткрывались границы мира мертвых, и духи выходили на прогулку в обитель живых. За праздничным столом Самайна кельты оставляли место для усопших родственников, а сами переодевались в разнообразные костюмы и бродили от дома к дому, выпрашивая еду. Впрочем, тоже ничего нового, — обряды, направленные на снискание благосклонности у богов и духов загробного мира, пользовались особой популярностью у многих народностей. Было ли целью напугать, или испугаться самому?  Принять на себя облик божества, или посмотреть в глаза страху и отождествить себя с ним?

С печатью христианства, Хеллоуин обретает очень противоречивые позиции. С одной стороны — День всех святых, с другой — олицетворение бесовского нашествия. Ну что ж, распространенное мнение о том, что праздник призывает отдавать дань злу, сотрудничать с ним, — слишком извращенно и утрированно. Проявить свое злое начало можно и без посредничества маскарадных костюмов. А вот тяга к страху и борьба с ним — вполне разумны и обоснованы, как для Х, так и для ХХI века. На минутку забудем о кельтах и христианстве и дадим слово науке.

Изначально чувство страха вырабатывалось для выживания в мире, полном угроз для жизни человека. Со временем, однако, на первое место вышли психические триггеры. Ответ на разного рода раздражители вырабатывает миндалевидное тело. Эта часть мозга напрямую связана с эмоциональными реакциями. А вот, что действительно интересно, так это то, что она абсолютно не различает угрозы физического и психического характера. Ужас при виде дикого зверя и при мысли об ответственном интервью может одинаково парализовать несчастного человека.

Помните, мы как-то говорили о фильмах ужасов(«Кожен має право хоча б раз добряче злякатися: Філософія крізь фільми жахів«)? Так вот, когда на экране внезапно (или, скорее, не очень внезапно, потому что сопутствующая жуткая музыка явно заиграла не просто так) появляется призрак, монстр или всего-навсего убийца с бензопилой, — это вызывает сигнал в миндалевидном теле. В ответ на предполагаемую угрозу он выпускает химическое вещество, глутамат, которое действует на две другие области вашего мозга. Первый сигнал отправляется глубоко в основание мозга, в область, называемую мезэнцефалон (или, по-человечески, — средний мозг), которой мы мало контролируем. Вот в этот момент мы и начинаем дрожать, вскрикивать или закрывать лицо подушкой.

Второй сигнал отправляется в гипоталамус, участок мозга, ответственный за производство гормонов. Гипоталамус активизирует нашу вегетативную нервную систему. Учащается сердцебиение, повышается кровяное давление, а адреналин и дофамин создают лихорадочное настроение. И да, многим это нравится.

Все новые и новые исследования доказывают, что химические реакции на пугающие ситуации у разных людей отличаются. Мы уже поняли, что дофамин высвобождается в ответ на страшные и волнующие ситуации, но у тех людей, которым нравится доводить себя до состояния легкого шока, мозг не имеет тормоза и не останавливается продуцировать дофамин.

Но в таком случае, не слишком ли много нас таких, «без тормоза»? А что насчет тех, кто не боится змей, но спит ночью со включенным светом? Гипоталамус гипоталамусом, но многие из окружающих нас раздражителей просто напросто потеряли свою изначальное пугающее значение. Мы, как и известный альпинист Алекс Хоннольд, прозванный «человеком без чувства страха», можем мысленно репетировать возможный исход практически любой волнительной аферы. Мысленно пройти через ситуации и быть уверенным, что все это закончится — залог «бесстрашия». Мало кто из нас решиться прокатиться на аттракционе, если бы при входе на него вам с улыбкой сообщили: «Поздравляем, мы только открылись, и вы наш первый посетитель. Еще и мужчина, а это на удачу.»

Когда-то чудища и духи были вполне реальными триггерами: им нужно было противостоять, либо же поклоняться и задабривать. Теперь объекты страха видоизменились, но их архетипы, переодетые в символическую форму, бродят где-то в глубинах нашего сознания. Вот и мы переодеваемся в маскарадные костюмы, имитируем призраков и мертвецов, заставляем себя смотреть хорроры. Что это, как не затаившееся внутри желание почувствовать тот самый настоящий, глубинный страх? Несмотря даже на то, что его мнимые объекты остались где-то за столом кельтского Самайна.

 

Любитель поговорить о страхе: Мариами Губианури

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *